Неточные совпадения
Два мальчика в тени ракиты ловили удочками рыбу. Один,
старший, только что закинул удочку и старательно выводил поплавок из-за куста, весь поглощенный этим делом; другой, помоложе, лежал
на траве, облокотив спутанную белокурую голову
на руки, и
смотрел задумчивыми голубыми глазами
на воду. О чем он думал?
У одного индейца был слон. Хозяин дурно кормил его и заставлял много работать. Один раз слон рассердился и наступил ногою
на своего хозяина. Индеец умер. Тогда жена индейца заплакала, принесла своих детей к слону и бросила их слону под ноги. Она сказала: «Слон! ты убил отца, убей и их». Слон
посмотрел на детей, взял хоботом
старшего, потихоньку поднял и посадил его себе
на шею. И слон стал слушаться этого мальчика и работать для него.
Поутру, когда я проснулся, как пораздумал, что за меня брат идет, стало мне тошно. Я и говорю: «Не ходи, Николай, мой черед, я и пойду». А он молчит и собирается. И я собираюсь. Пошли мы оба в город
на ставку. Он становится, и я становлюсь. Оба мы ребята хорошие, стоим — ждем, не бракуют нас.
Старший брат
посмотрел на меня — усмехнулся и говорит: «Будет, Петр, ступай домой. Да не скучайте по мне, я своей охотой иду». Заплакал я и пошел домой. А теперь как вспомню про брата, кажется бы жизнь за него отдал.
«Эмоциональная оппозиция», — думал он,
посматривая на сверстников глазами
старшего, и ему казалось, что сдержанностью и отчужденностью он внушает уважение к себе.
Капитан и так называемый «дед», хорошо знакомый читателям «Паллады»,
старший штурманский офицер (ныне генерал), — оба были наверху и о чем-то горячо и заботливо толковали. «Дед» беспрестанно бегал в каюту, к карте, и возвращался. Затем оба зорко
смотрели на оба берега,
на море, в напрасном ожидании лоцмана. Я все любовался
на картину, особенно
на целую стаю купеческих судов, которые, как утки, плыли кучей и все жались к шведскому берегу, а мы шли почти посредине, несколько ближе к датскому.
Старшая девочка кричала и плакала. Все проезжающие
смотрели из окон вагонов, а кондуктор побежал
на конец поезда, чтобы видеть, что сделалось с девочкой.
Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки —
смотреть не хочется, такая дрянь: хоть бы
на смех один козырь. Из масти десятка самая
старшая, пар даже нет; а ведьма все подваливает пятериками. Пришлось остаться дурнем! Только что дед успел остаться дурнем, как со всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «Дурень! дурень! дурень!»
Нарисовав эту головку, он уже не знал предела гордости. Рисунок его выставлен с рисунками
старшего класса
на публичном экзамене, и учитель мало поправлял, только кое-где слабые места покрыл крупными, крепкими штрихами, точно железной решеткой, да в волосах прибавил три, четыре черные полосы, сделал по точке в каждом глазу — и глаза вдруг стали
смотреть точно живые.
Николай уезжал по утрам
на Ильинку, в контору, где у них было большое суконное дело, а
старший весь день сидел у окна в покойном кожаном кресле,
смотрел в зеркало и ждал посетителя, которого пустит к нему швейцар — прямо без доклада. Михаил Иллиодорович всегда сам разговаривал с посетителями.
Было время, когда полусвободный Запад гордо
смотрел на Россию, раздавленную императорским троном, и образованная Россия, вздыхая,
смотрела на счастие
старших братий. Это время прошло. Равенство рабства водворилось.
Надежда Васильевна,
старшая дочь Бахаревых, была высокая симпатичная девушка лет двадцати. Ее, пожалуй, можно было назвать красивой, но
на Маргариту она уже совсем не походила. Сравнение Хионии Алексеевны вызвало
на ее полном лице спокойную улыбку, но темно-серые глаза, опушенные густыми черными ресницами,
смотрели из-под тонких бровей серьезно и задумчиво. Она откинула рукой пряди светло-русых гладко зачесанных волос, которые выбились у нее из-под летней соломенной шляпы, и спокойно проговорила...
— Мамынька, зачем же он в куфню забрался? — заметила
старшая дочь Серафима. — Ты только
посмотри на него, каков он из себя-то.
На улице встретишь — копеечку подашь.
Хозяин, воспользовавшись случаем, что при госте жена постеснится его оговорить, налил себе третью «протодьяконскую». Анфуса Гавриловна даже отвернулась, предчувствуя скандал.
Старшая дочь Серафима нахмурила брови и вопросительно
посмотрела на мать. В это время Аграфена внесла миску со щами.
Старшие, почти уже подростки, вздумали маленько поспорить, говорили, что рано еще и спать им не хочется, но Марфа Михайловна, с доброй кроткой улыбкой любящей матери, строго
посмотрела на них и молча пальцем погрозила. С грустным видом дети стали прощаться. А больно хотелось им еще послушать смешных россказней Патапа Максимыча.
К Пушкину
старшее поколение относилось так, как вся грамотная Россия стала
смотреть на него после московского торжества открытия памятника и к столетию. Конечно, менее литературно, но с высоким почтением и нежностью. Мы, когда подрастали, зачитывались Лермонтовым, и Пушкин, особенно антологический, уже мало
на нас действовал. Спор между товарищами в моем романе более или менее «создан» мною, но в верных мотивах. И в нем тетка Телепнева пушкинистка, а музыкант Горшков — лермонтист.
Но меня уже ждал законоучитель. Он отпустил одного исповедника и
смотрел на кучку
старших учеников, которые как-то сжимались под его взглядом. Никто не выступал. Глаза его остановились
на мне; я вышел из ряда…
Все эти маленькие невинные игры располагались так, что их главным содержанием являлось обнаружение взаимных симпатий, и
на этой почве разыгрывались иногда полушутливые, а иногда и «серьезные» объяснения, поддразнивания, сценки ревности, ссоры, «измены», задевалось юное кавалерское или девичье самолюбие.
Старшие смотрели, смеялись, поощряли.
Я хотел ответить, по обыкновению, шуткой, но увидел, что она не одна. За низким заборчиком виднелись головки еще двух девочек. Одна — ровесница Дембицкой, другая — поменьше. Последняя простодушно и с любопытством
смотрела на меня.
Старшая, как мне показалось, гордо отвернула голову.
Покойница матушка верила им во всем,
на все
смотрела их глазами и по слабости своей даже не смела им противиться; вы — также; но вам простительно: если родная мать была
на стороне
старших сестер, то где же вам, меньшой дочери, пойти против них? вы с малых лет привыкли верить и повиноваться им.
И когда пришел настоящий час, стало у молодой купецкой дочери, красавицы писаной, сердце болеть и щемить, ровно стало что-нибудь подымать ее, и
смотрит она то и дело
на часы отцовские, аглицкие, немецкие, — а все рано ей пускаться в дальний путь; а сестры с ней разговаривают, о том о сем расспрашивают, позадерживают; однако сердце ее не вытерпело: простилась дочь меньшая, любимая, красавица писаная, со честным купцом, батюшкой родимыим, приняла от него благословение родительское, простилась с сестрами
старшими, любезными, со прислугою верною, челядью дворовою и, не дождавшись единой минуточки до часа урочного, надела золот перстень
на правый мизинец и очутилась во дворце белокаменном, во палатах высокиих зверя лесного, чуда морского, и, дивуючись, что он ее не встречает, закричала она громким голосом: «Где же ты мой добрый господин, мой верный друг?
— А
на что тебе
старший! Ну, я вам всем
старший. Надя! приказываю тебе, чтоб ты нынче пришла мне пятки почесать. — Я тебе
старший, ты,
смотри, слушайся, — приходи.
— Главная причина, — продолжал он, — коли-ежели без пользы читать, так от чтениев даже для рассудка не без ущерба бывает. День человек читает, другой читает —
смотришь, по времени и мечтать начнет. И возмечтает неявленная и неудобьглаголемая. Отобьется от дела, почтение к
старшим потеряет, начнет сквернословить. Вот его в ту пору сцарапают, раба божьего, — и
на цугундер. Веди себя благородно, не мути, унылости
на других не наводи. Так ли по-твоему, сударь?
— Я тебя понимаю, — задумчиво сказала
старшая сестра, — но у меня как-то не так, как у тебя. Когда я в первый раз вижу море после большого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я в первый раз вижу огромное, торжественное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей плоской пустотой… Я скучаю, глядя
на него, и уж стараюсь больше не
смотреть. Надоедает.
Он взял
старшего сынишку за голову и
посмотрел на него с особенною нежностью. Анна Ивановна улыбалась.
Она
смотрела на судей — им, несомненно, было скучно слушать эту речь. Неживые, желтые и серые лица ничего не выражали. Слова прокурора разливали в воздухе незаметный глазу туман, он все рос и сгущался вокруг судей, плотнее окутывая их облаком равнодушия и утомленного ожидания.
Старший судья не двигался, засох в своей прямой позе, серые пятнышки за стеклами его очков порою исчезали, расплываясь по лицу.
— Вон
на Петра Матвеева
посмотреть любо! — вторит ему попадья, —
старшего сына в запрошлом году женил, другого — по осени женить собирается. Две новых работницы в доме прибудет. Сам и в город возок сена свезет, сам и купит, и продаст —
на этом одном сколько выгадает! А мы, словно прикованные, сидим у окошка да ждем барышника: какую он цену назначит —
на том и спасибо.
— Это я, видишь, Ваня,
смотреть не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, — как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду
на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем, какая же мать и вышлет такого ребенка
на такой ужас, если уж не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а это
старшая; сама больна, старуха-то; и… гм! Не княжеские дети! Много, Ваня,
на свете… не княжеских детей! гм!
Просвистали подвахтенных вниз. Но капитан и
старший штурман оставались
на мостике, серьезные и слегка возбужденные,
посматривая на окутанное туманом море.
Старший офицер остановился и
посмотрел на Володю недовольным взглядом занятого по горло человека, которого неожиданно оторвали от дела.
И капитан, и
старший штурман, и вахтенный офицер, стоявшие
на мостике, напряженно
смотрели в бинокли
на горизонт, который становился темнее и темнее, и эта чернота захватывала все большее и большее пространство, распространяясь вширь и медленно поднимаясь кверху.
Только всего и сказал, а как пришел это Кирюшкин от
старшего офицера
на бак,
смотрим — чудеса: совсем не куражится и какой-то в лице другой стал…
И мичман Лопатин, обыкновенно жизнерадостный, веселый и добродушный, с затаенным неудовольствием
посматривал на маленькую фигуру
старшего офицера, который, по мнению мичмана, мог бы спокойно себе спать вместо того, чтобы «торчать» наверху. Небось, капитан не «торчит», когда не нужно!..
Старший штурман, серьезный, озабоченный и недовольный, каким он бывал всегда, когда «Коршун» плыл вблизи берегов, или когда была такая погода, что нельзя было поймать солнышка и определиться астрономически, и приходилось плыть по счислению, частенько
посматривал на карту, лежавшую в штурманской рубке, и затем поднимался
на мостик и подходил к компасу взглянуть, по румбу ли правят, и взглядывал сердито
на окружавшую мглу, точно стараясь пронизать ее мысленным взором и убедиться, что течение не отнесло корвет к берегу или к какому-нибудь острову
на пути.
Мичману казалось, что он
смотрит ужасно долго, и он нетерпеливо и с сердитым выражением взглядывал
на маленькую, коренастую фигурку
старшего офицера. Его красное, обросшее волосами лицо, казалось мичману, было недостаточно взволнованно, и он уже мысленно обругал его, негодуя
на его медлительность, хотя и минуты еще не прошло с тех пор, как
старший офицер взял трубу.
Но бухта была закрытая, большая и глубокая, и отстаиваться в ней было безопасно. По крайней мере, Степан Ильич был в отличном расположении духа и, играя с доктором в кают-компании в шахматы, мурлыкал себе под нос какой-то мотив.
Старший офицер, правда, часто выходил наверх
смотреть, как канаты, но скоро возвращался вниз успокоенный: цепи держали «Коршун» хорошо
на якорях. Не тревожился и капитан, хотя тоже частенько показывался
на мостике.
На мостике были и капитан и
старший офицер, и оба напряженно
смотрели в бинокли. А Невзоров тем временем нервно, нетерпеливо и, казалось, с раздражением виноватого человека командовал, распоряжаясь работами и поторапливая людей.
Капитан то и дело выходил наверх и поднимался
на мостик и вместе с
старшим штурманом зорко
посматривал в бинокль
на рассеянные по пути знаки разных отмелей и банок, которыми так богат Финский залив. И он и
старший штурман почти всю ночь простояли наверху и только
на рассвете легли спать.
— Есть! — ответил
старший офицер и сказал Володе: — Ступайте, да
смотрите, без толку не лезьте в опасность. — Володя бросил благодарный взгляд
на мостик и стал спускаться по трапу.
— Особенно ты, Федотов,
смотри… не зверствуй… У тебя есть эта привычка непременно искровянить матроса… Я тебя не первый день знаю… Ишь ведь у тебя, у дьявола, ручища! — прибавил
старший офицер, бросая взгляд
на действительно огромную, жилистую, всю в смоле, руку боцмана, теребившую штанину.
— Не скажу, чтобы особенно рад, но надо же и остепениться когда-нибудь. А ежели
смотреть на брак с точки зрения самосохранения, то ведь, пожалуй, лучшей партии и желать не надо. Подумай! ведь все родство тут же, в своем квартале будет. Молодкин — кузен, Прудентов — дяденька, даже Дергунов,
старший городовой, и тот внучатным братом доведется!
Ты уже должен знать, что 14 августа Иван Дмитриевич прибыл в Иркутск с
старшим своим сыном Вячеславом. Дорога ему помогла, но болезнь еще не уничтожена. Будет там опять пачкаться. Дай бог, чтоб это шло там удачнее, нежели здесь в продолжение нескольких месяцев. Просто страшно было
на него
смотреть. Не знаю, можно ли ему будет добраться до вас. Мне это необыкновенно, кажется, удалось, но и тут тебя, добрый друг, не поймал. Авось когда-нибудь как-нибудь свидимся.
Он был много моложе Кожемякина, но говорил, как
старший, и Матвея Савельева не обижало это, даже было почему-то приятно.
На удлинённых вверх, лысых висках Никона лежали мелкие живые морщинки; почти незаметные, они отходили лучами от серых глаз, сегодня — не дерзких, хотя они и
смотрели на всё прямо и пристально.
Лида, по-прежнему суровая, молчала, глядя
на стол, и только шевелила губами; а
старшая, Саша,
смотрела ей в лицо и мучилась.
И страшное значение всех этих примет было уже известно детям;
старшая девочка, Саша, худенькая брюнетка, сидела за столом неподвижно, и лицо у нее было испуганное, скорбное, а младшая, Лида, семи лет, полная блондинка, стояла возле сестры и
смотрела на огонь исподлобья.
Конторщики в первом отделении амбара беззвучно писали и изредка щелкали по счетам. Их было трое.
Старший — в немецком платье, в черепаховых очках, с клинообразной бородой, в которой пробивалась уже седина, скорее оптик или часовщик по виду, чем приказчик, — нет-нет да и
посмотрит поверх очков
на дверь в хозяйскую половину амбара.
(Прим. автора.)] наплясались, стоя и приседая
на одном месте в самых карикатурных положениях, то
старший из родичей, пощелкавши языком, покачав головой и не
смотря в лицо спрашивающему, с важностию скажет в ответ: «Пора не пришел — еще баран тащи».
Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы,
на старших глядя...
Вот то-то, все вы гордецы:
Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы,
на старших глядя...
— Le bon vieux temps! [Доброе старое время! (фр.)] — вздохнул граф, — тогда, вашество,
старших уважали! — внезапно прибавил он, многозначительно и строго
посмотрев на «скворцов» и даже
на самого Дмитрия Павлыча.
Несколько воспитанниц «
старших» и «средних» приблизились к их скамейке и молча с любовью
смотрели на затихшую наставницу.